Неточные совпадения
Что же касается до будущей карьеры его,
то она тоже казалась ей несомненною и блестящею, когда пройдут некоторые враждебные обстоятельства; уверяла Разумихина, что сын ее будет со временем даже человеком государственным, что доказывает его статья и его блестящий
литературный талант.
Не понравился Самгину истерический и подозрительный пессимизм «
Тьмы»; предложение героя «
Тьмы» выпить за
то, чтоб «все огни погасли», было возмутительно, и еще более возмутил Самгина крик: «Стыдно быть хорошим!» В общем же этот рассказ можно было понять как сатиру на
литературный гуманизм.
— Расквакались, как лягушки в болоте. Заметил ты — вот уж который год главной
темой литературных бесед служит смерть?
Так же равнодушно он подумал о
том, что, если б он решил занять себя
литературным трудом, он писал бы о тихом торжестве злой скуки жизни не хуже Чехова и, конечно, более остро, чем Леонид Андреев.
Познакомившись с редакциями, Иван Федорович все время потом не разрывал связей с ними и в последние свои годы в университете стал печатать весьма талантливые разборы книг на разные специальные
темы, так что даже стал в
литературных кружках известен.
— Ведь вот и тут без предисловия невозможно,
то есть без
литературного предисловия, тьфу! — засмеялся Иван, — а какой уж я сочинитель!
— Не потрафил и тут! А я-то думал тебя даже
литературным изложением прельстить: эта «осанна»-то в небе, право, недурно ведь у меня вышло? Затем сейчас этот саркастический тон а la Гейне, а, не правда ли?
Наконец упрямо привязался к воспоминанию о Беловодовой, вынул ее акварельный портрет, стараясь привести на память последний разговор с нею, и кончил
тем, что написал к Аянову целый ряд писем —
литературных произведений в своем роде, требуя от него подробнейших сведений обо всем, что касалось Софьи: где, что она, на даче или в деревне?
Накануне отъезда, в комнате у Райского, развешано и разложено было платье, белье, обувь и другие вещи, а стол загроможден был портфелями, рисунками, тетрадями, которые он готовился взять с собой. В два-три последние дня перед отъездом он собрал и пересмотрел опять все свои
литературные материалы и, между прочим, отобранные им из программы романа
те листки, где набросаны были заметки о Вере.
А главное в
том, что он порядком установился у фирмы, как человек дельный и оборотливый, и постепенно забрал дела в свои руки, так что заключение рассказа и главная вкусность в нем для Лопухова вышло вот что: он получает место помощника управляющего заводом, управляющий будет только почетное лицо, из товарищей фирмы, с почетным жалованьем; а управлять будет он; товарищ фирмы только на этом условии и взял место управляющего, «я, говорит, не могу, куда мне», — да вы только место занимайте, чтобы сидел на нем честный человек, а в дело нечего вам мешаться, я буду делать», — «а если так,
то можно, возьму место», но ведь и не в этом важность, что власть, а в
том, что он получает 3500 руб. жалованья, почти на 1000 руб. больше, чем прежде получал всего и от случайной черной
литературной работы, и от уроков, и от прежнего места на заводе, стало быть, теперь можно бросить все, кроме завода, — и превосходно.
Синий чулок с бессмысленною аффектациею самодовольно толкует о
литературных или ученых вещах, в которых ни бельмеса не смыслит, и толкует не потому, что в самом деле заинтересован ими, а для
того, чтобы пощеголять своим умом (которого ему не случилось получить от природы), своими возвышенными стремлениями (которых в нем столько же, как в стуле, на котором он сидит) и своею образованностью (которой в нем столько же, как в попугае).
Если же современному сердцу так много говорят имена Афродиты, Деметры, Изиды,
то в
том склонны видеть
литературную вольность, каприз вкуса, эстетический рецидив язычества.
То, что пророк принимает от Бога, должно быть им творчески воплощено в слове, пересказано, и в этом смысле и боговдохновенные писания пророков есть все-таки род
литературного творчества.
Однако не их человеческая вдохновенность, придающая им естественную неотразимость и
литературную привлекательность, делает их священными, но присущая им сила Божия [Теургическую силу, присущую Библии, не следует смешивать с
теми свойствами словесной магии, которые связаны с известным ритмом, стихотворной речью и под.
Вообще Москва входила тогда в
ту эпоху возбужденности умственных интересов, когда
литературные вопросы, за невозможностью политических, становятся вопросами жизни.
Такого круга людей талантливых, развитых, многосторонних и чистых я не встречал потом нигде, ни на высших вершинах политического мира, ни на последних маковках
литературного и артистического. А я много ездил, везде жил и со всеми жил; революцией меня прибило к
тем краям развития, далее которых ничего нет, и я по совести должен повторить
то же самое.
Происходили самые утонченные беседы на
темы литературные, философские, мистические, оккультные, религиозные, а также и общественные в перспективе борьбы миросозерцаний.
В петербургский период мои отношения с ренессансной
литературной средой связаны главным образом с Вячеславом Ивановым, центральной фигурой
того времени.
Если от Мережковского меня отталкивала двойственность, переходящая в двусмысленность, отсутствие волевого выбора, злоупотребление
литературными схемами,
то от Флоренского отталкивал его магизм, первоощущение заколдованности мира, вызывающее не восстание, а пассивное мление, отсутствие
темы о свободе, слабое чувство Христа, его стилизация и упадочность, которую он ввел в русскую религиозную философию.
Это был прежде всего внутренний религиозный процесс, и он был в значительной степени связан с духовной реакцией против
литературных течений
того времени.
В петербургский период моей жизни у меня рано началось отталкивание от
той литературной среды, в которой я главным образом вращался, и восстание против нее.
Разница лишь в
том, что у Штейнера был ораторский талант,
литературного же таланта не было.
Обыкновенно на одной из декад ставилась
тема философская, на другой
литературная, на третьей социально-политическая.
И
тем не менее я был противником «мистического анархизма» петербургской
литературной среды
того времени.
Огромное значение, которое приобрела у нас публицистическая
литературная критика во вторую половину XIX в., объясняется
тем, что, по цензурным условиям, лишь в форме критики
литературных произведений можно было выражать философские и политические идеи.
— Не в подарок, не в подарок! Не посмел бы! — выскочил из-за плеча дочери Лебедев. — За свою цену-с. Это собственный, семейный, фамильный наш Пушкин, издание Анненкова, которое теперь и найти нельзя, — за свою цену-с. Подношу с благоговением, желая продать и
тем утолить благородное нетерпение благороднейших
литературных чувств вашего превосходительства.
Пусть, когда засыплют мне глаза землей, пусть тогда появятся и, без сомнения, переведутся и на другие языки, не по
литературному их достоинству, нет, но по важности громаднейших фактов, которых я был очевидным свидетелем, хотя и ребенком; но
тем паче: как ребенок, я проникнул в самую интимную, так сказать, спальню «великого человека»!
— Обо мне беспокоиться нечего. Меня друзья как-нибудь пристроят. Ежели я к
литературной работе не способен,
то уроки давать могу.
Но и тогда (
то есть за каких-нибудь три года до смерти) его беседа была чрезвычайно приятная, с большой живостью и тонкостью наблюдательности. Говорил он складным,
литературным языком и приятным тоном старика, сознающего, кто он, но без замашек знаменитости, постоянно думающей о своем гениальном даровании и значении в истории русской сцены.
Точно так же и петербургские зимы за
тот же период сказались в содержании первого моего романа, написанного в Париже уже в 1867 году,"Жертва вечерняя". Он полон подробностей тогдашней светской и
литературной жизни.
Ничего такого я еще ни на русских, ни на иностранных сценах не видал и не слыхал. Это было идеальное и простое, правдивое, совершенно реальное и свое, родное, олицетворение
того, что тогда
литературная критика любила выражать словом «непосредственность».
Созывали нас на первом курсе слушать сочинения, которые писались на разные
темы под руководством адъюнкта словесности, добродушнейшего слависта Ровинского. Эти обязательные упражнения как-то не привились. Во мне, считавшемся в гимназии „сочинителем“, эти
литературные сборища не вызвали особенного интереса. У меня не явилось ни малейшей охоты что-нибудь написать самому или обратиться за советом к Ровинскому.
Вообще же, насколько я мог в несколько бесед (за ноябрь и декабрь
того сезона) ознакомиться с
литературными вкусами и оценками А. И., он ценил и талант и творчество как человек пушкинской эпохи, разделял и слабость людей его эпохи к Гоголю, забывая о его"Переписке", и я хорошо помню спор, вышедший у меня на одной из сред не с ним, а с Е.И.Рагозиным по поводу какой-то пьесы, которую тогда давали на одном из жанровых театров Парижа.
До
того я с ним не встречался. Он мне не нравился всем своим видом и тоном. От него"отшибало"семинаристом, и его
литературная бойкость была на подкладке гораздо больше личного задора и злобности, чем каких-либо прочных и двигательных принципов.
Даже в тогдашнем Петербурге его знали мало, а если и знали,
то как писателя, беллетриста и автора
литературных статей, а не как политического агитатора.
Наследство мое становилось мне скорее в тягость. И тогда,
то есть во всю вторую половину 1862 года, я еще не рассчитывал на доход с имения или от продажи земли с лесом для какого-нибудь
литературного дела. Мысль о
том, чтобы купить"Библиотеку", не приходила мне серьезно, хотя Писемский, задумавший уже переходить в Москву в"Русский вестник", приговаривал не раз...
Это был своего рода нигилизм на национальной подкладке. Нечто в
том же роде происходило в
литературной критике, где несколько позднее раздались чисто иконоборческие протесты против изящных искусств и поэзии, лишенной гражданских мотивов.
К современным"злобам дня"он был равнодушен так же, как и его приятели, бурсаки"Рутении". Но случилось так, что именно наше
литературное возрождение во второй половине 50-х годов подало повод к
тому, что у нас явилась новая потребность еще чаще видеться и работать вместе.
Когда Чернышевский появился на эстраде, его внешность мне не понравилась. Я перед
тем нигде его не встречал и не видал его портрета. Он тогда брился, носил волосы «a la moujik» (есть такие его карточки) и казался неопределенных лет; одет был не так, как обыкновенно одеваются на
литературных вечерах, не во фраке, а в пиджаке и в цветном галстуке.
Я высидел уже тогда четыре года на гимназической «парте», я прочел к
тому времени немало книг, заглядывал даже в «Космос» Гумбольдта, знал в подлиннике драмы Шиллера; наши поэты и прозаики, иностранные романисты и рассказчики привлекали меня давно. Я был накануне первого своего
литературного опыта, представленного по классу русской словесности.
А главный народный кряж Вены — немецкие австрияки — выработал в столице на Дунае характерный городской быт, скорее привлекательный по своей бойкости, добродушию, любви к удовольствиям, к музыке, к
тому, что мы уже тогда на нашем
литературном жаргоне называли"прожиганием"жизни.
В корпорации, как я уже говорил, в
тот семестр, который я пробыл в ней"фуксом", я в самый горячий период моего увлечения химией для оживления якобы"
литературных"очередных вечеров сочинил и прочел с большим успехом юмористический рассказ"Званые блины", написанный в тоне тогдашней сатирической беллетристики.
Пало обязательное выпиванье, начались сходки с
литературным оттенком, и в моей писательской судьбе они сыграли роль весьма значительную, К
тому времени меня уже гораздо сильнее потянуло в сторону беллетристики.
Я знал, что Бург-театр находился тогда под управлением Лаубе, драматурга и беллетриста, считавшегося первым знатоком театра, одним из"могикан"германского
литературного движения 40-х годов, сверстника Гуцкова, к
тому времени уже составившего специальную историю Бург-театра.
Представился как раз случай говорить и о Чернышевском не как о главе нового направления журналистики и политических исканий, а просто как об участнике
литературного вечера в зале Кононова (где теперь Новый театр), на
том самом вечере, где бедный профессор Павлов сказал несколько либеральных фраз и возбужденно, при рукоплесканиях, крикнул на всю залу:"Имеяй уши слышать — да слышит!"
Опять — несколько шагов назад, но
тот эмигрант, о котором сейчас пойдет речь, соединяет в своем лице несколько полос моей жизни и столько же периодов русского
литературного и общественного движения. Он так и умер эмигрантом, хотя никогда не был ни опасным бунтарем, ни вожаком партии, ни ярым проповедником «разрывных» идей или издателем журнала с громкой репутацией.
Он не любил резкой тенденциозности в беллетристике, пропитанной известными, хотя бы и очень модными,
темами, и боялся (быть может, не так сильно, как Дружинин), что"свистопляска"в"Современнике"и"Искре"понизит уровень
литературных идеалов.
Был дом
литературного мецената графа Кушелева-Безбородко, затеявшего незадолго перед
тем журнал"Русское слово".
Тогда казалось, что весь
литературный талант Англии ушел в роман и стихотворство, а театр был обречен на переделки с французского или на третьестепенную работу писателей, да и
те больше все перекраивали драмы и комедии из своих же романов и повестей.
Тогда драматическая форма привлекала меня настолько сильно, что я с
того времени стал мечтать о
литературном"призвании", и литература одолела чистую науку, которой я считал себя до
того преданным.